С романом «Доктор Живаго» на театральной сцене всегда случается какое-то чудо. Каждый режиссер совершает какое-то новое и точное открытие в тексте уже знакомом и изученном. Не зря этот роман так любит американец Квентин Тарантино — сам текст Пастернака, словно калейдоскоп, оставляет нам как читателям почти что бесконечное пространство для интерпретаций. Для кого-то «Доктор Живаго» — история про контрасты двух времен и миров, советского государства и царской России, про бесконечные противопоставления и почти что библейские параллели, притом умело облаченные в революционную оболочку. Или же, если мыслить шире, — это роман про Бога, про веру внешнюю и внутреннюю, и про бессмертие в других — какими способами оно обретается.
Спектакль Андрея Тимошенко, который привезли в Москву на этой неделе, — аскетичен и прост в своем визуальном оформлении. На сцене почти нет декораций — только одна платформа, наклонный помост. Суровая, скудная, невзрачная — она сразу же задает атмосферу холодности, неуютности, которой режиссер насыщает действие романа.
Действие спектакля начинается с похорон Марии Живаго. Гроб — по сути, огромный кусок платформы, который буквально «встраивают» в огромный наклонный помост, несут артисты хора, с лопатами наперевес. Отчего-то подумалось: обычно также несут иконы в похоронной процессии… Или же, возьмем выше, как написал сам Пастернак:
- «и вдруг навстречу крестный ход
- Выходит с плащаницей,
- И две березы у ворот
- Должны посторониться».
И в дальнейшем такая интерпретация (или, скажем, некоторая ее уместность) вполне подтвердилась другими визуальными метафорами режиссера, который бытовые детали сцены и реквизита превратил в символы человеческих судеб и отношений. Например, те же самые «дыры» в полу — вроде той, в которую в начале романа уложили гроб Марии Живаго — натурально стали гробами для всех, кого погубили жернова революции. Или когда адвокат Комаровский отобрал у шестнадцатилетней Ларисы скакалку и превратил ее в хлыст. Или в сцене первого объяснения Живаго с Ларой — когда бинты чудесным образом превратились в паутину…
Но пока на сцене — мальчик Живаго, сын разорившегося миллионера. Его играет тот же артист, что исполняет роль взрослого Живаго — Дмитрий Беляков. С самого начала детство героя, которое показывают на сцене, кажется отрывочным воспоминанием, которое настигает уже повзрослевшего героя, пока тот переживает сложные годы революции и Гражданской войны.
Первый акт тут в каком-то смысле экспозиционный. На платформе мелькают то крестьяне из деревни Воскобойникова, то дядя Юрочки, Николай Николаевич Веденяпин, которого расстригли из монахов, и теперь он с какой-то мессианской провидческой тоской говорит, что вся история как наука — это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и по ее будущему преодолению… А за самоубийством Андрея Живаго на сцене наблюдает не Миша Гордон (его, как и многих других героев из романа, в спектакле нет), а сам Юра Живаго… Неосознанные детские воспоминания сменяются картинами из жизни Лары (Нина Нянникова). И тут и там появляется почти что дьявольская фигура Комаровского (Иван Братушев) — чистый трикстер, роль которого почти полностью держится на отрицательной харизме актера.
Детство героя, которое показывают на сцене, кажется отрывочным воспоминанием. Фото: Екатерины Чащиной / предоставлено пресс-службой театра
Пастернак и его роман, его слово — уже не знаю, можно ли это связывать с атмосферой, в которой был написан роман, с теми событиями, которые последовали после его публикации, — тут растворены в паузах, в молчании. Атмосфера — довольно тревожная. Звук — будь то стук лопат, тиканье часов или удары скакалкой об пол, превращающие детскую игру в потрясение, понятное только взрослым, — в спектакле вообще кажется чуть ли не отдельным героем.
Этот роман, словно калейдоскоп, оставляет бесконечное пространство для интерпретаций
Но в то же время спектакль обладает и какой-то обезоруживающей литературной простотой повествования, которая причудливо сочетается с приемами игрового театра. Фрагменты романа, письма героев друг другу, стихи Пастернака — с точки зрения литературной очень многое в романе переносят на сцену. Время действительно непростое — самый смертоносный период нашей истории. И если Пастернака в этом времени интересовали судьбы, по сути, двух людей — Живаго и Лары, то в постановке Тимошенко восприятие этой истории — со всеми перенесенными из романа рассуждениями о смерти, о Боге о вере, о бессмертии — невозможно без понимания атмосферы времени, без восприятия образа толпы, если угодно — толпы как отдельного героя, который то тут, то там возникает на заднем плане.
Неожиданно на первый план выходят герои, от которых этого совсем не ждешь. Фото: Екатерины Чащиной / предоставлено пресс-службой театра
У Андрея Тимошенко вообще совершенно неожиданно на первый план выходят герои, от которых этого совсем не ждешь, но в то же время герои второстепенные смешиваются с этой толпой, заставляя вспоминать, что «все судьбы в единую слиты». Таков, например, Маркел, истово читающий проповеди о ненависти к своим господам, а потом бесследно исчезающий — в толпе расстрельных.
Но ярче всего отчего-то вырисовывается фигурка Тони Громеко (Екатерина Зеленина). Хрупкая и нежная, совсем неземная, она прекрасно работает в дуэте с Беляковым. А уж как читает свое прощальное письмо, в котором сознается, что тяжело это — быть нелюбимой… Сольная сцена актрисы сорвала у публики заслуженные овации. Любовь Ларисы и Живаго, отметим, получилась картинно-красивой. Визуальные метафоры, удачные, по-театральному поставленные сцены взаимодействия двух героев… С каким чувством нежности получается в спектакле передать атмосферу заснеженной, глухой деревеньки Варыкино…
Архдрама привезла в Москву спектакли с «северным характером» и показала, что он может быть очень разным. Фото: Екатерины Чащиной / предоставлено пресс-службой театра
В финале эта революционная суровая история, выполненная в серых тонах, достигает почти почти что библейского размаха и — совсем внезапно, в момент — оборачивается историей изгнания Адама и Евы из Райского сада. Разлука и наказание за любовную связь — кажется, неизбежны. А само это изменение это не внешнее — сцена с ее антуражем остается такой, серой и сурово-отстраненной, — а внутреннее. Так в самом романе «Доктор Живаго» через революционный быт и лишения вдруг внезапно проглядывает «звезда Рождества».
В финальной сцене смерти Живаго над пассажирами злосчастного трамвая появляются православные кресты — у каждого свой. Мне кажется, этот принцип очень важен для того, чтобы понять, как работает на зрителя спектакль: потому что внезапно из обычной суровой жизни вырисовывается что-то грандиозное и великое — чей-то «замысел упрямый», дарованный свыше.
https://rg.ru/2026/08/23/arhangelskij-teatr-dramy-predstavil-v-moskve-doktora-zhivago.html
Другие новости
В «Сатириконе» появится свой «Гамлет»
«Мастерская «12» Никиты Михалкова покажет «Собачье сердце» в постановке Газарова
Карнавальным шествием открылся XIII фестиваль театров кукол «Петрушка Великий»