Красивый негодяй и мир, который ничуть не лучше него

Почему на «Оперу нищих» в Театр Пушкина стоит идти ради Матвеева, Брехта и очень неприятного вопроса к самим себе

Максим Матвеев выходит на сцену после почти шестилетнего перерыва — и ему достается герой, которого приличному человеку полагается ненавидеть. Вор. Убийца. Главарь банды. Бабник. Человек, которого покрывает полиция и любят женщины. Но проходит совсем немного времени, и возникает неловкость: Мэкки-Нож нравится. Нравится публике, женщинам, собственным сообщникам — кажется, даже виселица принимает его как почетного гостя.

И вот здесь начинается настоящий Брехт.

Евгений Писарев поставил в Театре имени Пушкина «Оперу нищих» по «Трехгрошовой опере» Бертольта Брехта и Курта Вайля — спектакль громкий, музыкальный, смешной, вызывающе театральный. Живой оркестр, джаз, кабаре, гротеск, любовные страсти, бандиты, проститутки, профессиональные попрошайки. Все движется с той веселой скоростью, с какой обычно движется общество, давно договорившееся не задавать себе лишних вопросов.

Писарев вообще прекрасно чувствует себя там, где драматический театр начинает петь. За его плечами «Шахматы», «Адриана Лекуврёр» в Большом театре, «Почтальон из Лонжюмо» в Новой опере. Но в «Опере нищих» музыка нужна ему не ради красоты. Курт Вайль сочинил партитуру, которая умеет улыбаться с ножом в кармане. Мелодия еще кружится в голове, а смысл уже успел испортить настроение.

Для Театра Пушкина этот материал имеет почти семейную историю. Когда-то здесь находился Камерный театр Александра Таирова. Брехт лично передал Таирову текст и партитуру, а именно Таиров назвал свою постановку «Оперой нищих». Поэтому нынешний спектакль начинается с разговора с прошлым: на кирпичной стене возникают оживленные с помощью искусственного интеллекта образы той давней постановки.

Писарев словно открывает старую дверь в собственном театре — и обнаруживает, что за ней ничего особенно не изменилось.

Человек все так же продается. Просто научился лучше оформлять сделку.

В центре этого мира — Мэкки-Нож Максима Матвеева. Ради роли актер около года занимался вокалом: серьезно он не пел со времен Школы-студии МХАТ. Но требовать от Мэкки академического пения было бы странно. Брехту нужен не прекрасный голос — ему нужен артист, который способен песней продолжить характер.

И Матвеев именно играет музыку.

Его Мэкки не демонстрирует демонизм, не давит опасностью, не носит на лице табличку «плохой человек». Напротив. Он легок, пластичен, уверен в собственной неотразимости и существует с той естественностью человека, которому мир слишком долго все прощал.

В этом и заключается актерская ловушка.

Мы знаем о Мэкки достаточно, чтобы вынести приговор. Но продолжаем смотреть на него с удовольствием. Матвеев заставляет почувствовать почти физически, насколько легко харизма отменяет нравственную брезгливость. Красивому мерзавцу общество вообще готово предоставить удивительно длинный кредит доверия.

Впрочем, довольно быстро выясняется: Мэкки здесь совершенно не одинок.

Пичем Александра Матросова возглавляет фирму с восхитительным названием «Нищета и доброта». Это настоящий предприниматель нового времени, только товар у него специфический — человеческое сострадание. Нищий должен быть правильно одет, снабжен подходящей историей и предъявлен публике так, чтобы вызвать необходимую эмоцию. Фальшивые протезы, потертые пиджаки, отработанные способы разжалобить прохожего — целая индустрия чужого несчастья.

Его жена Селия — нервная, экзальтированная, пьющая героиня Анастасии Лебедевой — помогает совершенствовать семейное предприятие. В новой версии текста Сергея Плотова появляются охваты, целевая аудитория, бизнес-стратегии. Современные словечки не выглядят приклеенными к Брехту. Напротив, возникает подозрение, что Пичем прекрасно устроился бы и сегодня. Возможно, даже завел бы канал и продавал мастер-класс по монетизации сострадания.

И когда дочь Пичемов Полли — Елизавета Кононова — влюбляется в Мэкки, родители реагируют на бедствие с деловой хваткой. Жених оказался убийцей и вором? Прекрасно. Значит, нужно отправить его на виселицу и по возможности извлечь из мероприятия прибыль.

Но самая горькая интонация спектакля достается Дженни-Ягодке.

Александра Урсуляк появляется с выбеленным лицом, трубкой и той особенной усталостью женщины, которая давно перестала удивляться мужчинам, но почему-то еще способна из-за них страдать. Дженни любит Мэкки, ревнует его и получает возможность продать.

И продает.

Не потому, что внезапно становится плохой. В мире «Оперы нищих» вообще почти невозможно установить точную минуту человеческого падения. Здесь каждый следующий компромисс всего лишь немного удобнее предыдущего.

В этом Писарев очень точно слышит Брехта.

Спектакль не пытается выдавить из зрителя сочувствие. Он заманивает удовольствием. Развлекает. Смешит. Дает всласть насмотреться на обаятельных мерзавцев. А затем незаметно меняет оптику.

Шеф лондонской полиции Браун в исполнении Антона Феоктистова покрывает своего старого армейского товарища Мэкки. Пичем наживается на нищих. Дженни продает любовника. Мэкки грабит и убивает. Любовь превращается в сделку, дружба — в коррупционную услугу, милосердие — в бизнес.

Так кто из них преступник?

Тот, чьи преступления называются преступлениями?

Или тот, кто сумел подобрать им другое название?

Вот здесь веселая «Опера нищих» становится довольно злым спектаклем.

При этом Писарев не морализирует. Он не выходит к зрителю с готовым нравственным ответом и не делит сцену на виноватых и невиновных. Да и делить особенно некого: у Брехта практически отсутствует безопасная территория, на которую можно поставить положительного героя.

Есть только разные способы договориться с собственной совестью.

Поэтому звучащее со сцены «Весь мир — бардак» постепенно перестает быть веселой хулиганской формулой. За внешней нищетой этих людей обнаруживается другая, гораздо менее живописная. Можно иметь деньги, власть, любовь, связи, прекрасно одеваться и при этом оставаться нищим там, где человеку положено иметь хотя бы несколько вещей, которые он не согласится продать.

Наверное, поэтому «Опера нищих» сегодня работает так точно.

Она была написана почти сто лет назад, но ее герои разговаривают с современным зрителем без переводчика. Мы слишком хорошо знаем мир, где сострадание можно монетизировать, репутацию — сконструировать, дружбу — использовать, преступлению — придумать приличное название, а моральный компромисс представить разумной стратегией.

Именно поэтому идти на «Оперу нищих» только «на Матвеева» можно.

Но уйти только с Матвеевым вряд ли получится.

Запомнится Урсуляк. Останется в голове музыка Вайля. Будет смешно от Пичемов. Захочется рассматривать этот великолепный человеческий зверинец еще и еще.

А потом спектакль подбросит последнюю неприятность.

Мэкки-Нож — вор и убийца. Это по крайней мере понятно. Вот преступник, вот закон, вот виселица.

Но вокруг него стоят люди, которые предают, покупают, продают, наживаются на слабости, торгуют состраданием и прикрывают друг друга.

Они просто лучше Мэкки освоили искусство выглядеть приличными.

И когда над головой обаятельного негодяя уже почти затягивается петля, Брехт задает вопрос, ради которого, возможно, и стоит идти в театр:

почему казнить собираются именно его?

И где в этот момент должны стоять все остальные?