Князь Мышкин не впервые выходит на сцену Театра Армии. В 1984-м спектакль с участием Владимира Зельдина и Людмилы Чурсиной ставил тогдашний главный режиссер театра Юрий Еремин, приверженец классических театральных традиций. А теперь режиссер Павел Сафонов с молодыми актерами ЦАТРА предложил динамичное зрелище по роману Достоевского в современных рамках и красках на Малой сцене.
Серые стены, лохмотьями свисающие обои, битые витражные окна, холод и бесприютность — в таком питерском доме Епанчиных и оказывается князь Мышкин. Вокруг него клубится многофигурное действо, перетекающее из одной сцены в другую, от вокзала — в дома генерала Епанчина или Иволгиных, в квартиру Рогожина… В сценическое пространство, не стесненное стенами и перегородками, попадают один за другим и герои, бьющиеся в своих рефлексиях, интригах, несбывшихся чаяниях — тут и сестры Епанчины, и Фердыщенко, и Ганя Иволгин, и Парфен Рогожин. Наконец, полная жизни и страсти Настасья Филипповна.
Павел Сафонов вместе со своим давним соратником, сценографом Максимом Обрезковым, делят повествование на три неравные части, три акта.
Один лишь внутренний ребенок в нас способен вспомнить, что в мире существует любовь
В первом, шумном, многолюдном, сквозь разбитые стекла видно пылающее желто-красное небо: на душе тревожно.
Во втором, черном — дом Рогожина, почти как склеп. Пластическая сцена лучше многих слов обнажает надрывные отношения Парфена Рогожина и Настасьи Филипповны — она, как муха в паутине, бьется под черной вуалью, готовясь к свадьбе со своим палачом.
В третьей части героиня уже в ослепительно белом — тон атмосфере петербургского павловского парка, где и проходит действие последних частей романа, финальные объяснения героев. Здесь, в Павловске, Настасья Филипповна отпускает Аглаю, остается с глазу на глаз с блаженным князем Мышкиным — и убегает от него всё в том же ангельски белом платье — навстречу рогожинскому ножу.
Настасья Филипповна у Екатерины Шарыкиной живет — словно играет актрису, до беспамятства вжившуюся в роль проклятой красавицы, забывшую, где она и что вокруг. То надменную, то потерянную, но всюду — яростную. То в бархатном черном, то в белоснежном платье — неизменно выделяющем ее на общем сером фоне.
Все здесь, по сути, между черным и белым — человеческие души вечно раздирают силы тьмы и света, так ведь? Вот и Мышкин, наклонившись над рассыпанными цветами на авансцене, повторяет: «Какая красота! Ах, кабы добра. Всё было бы спасено».
О чем он? Будто напоминает про известную фразу из другого романа Достоевского — «красота спасет мир». Но как быть, если и красота — меняет платья, черное и белое.
Рогожин у актера Максима Чикова кажется таким, каким его и помнят все по Достоевскому: неуклюж, порывист, одержим звериной ревностью. Ради того, чтоб доказать — прежде всего себе самому, — что он хозяин своей судьбы, на все готов.
Генерал Епанчин (Александр Дик) неласково встречает Мышкина в гостиной, словно впечатывает фразы в воздух: «Я вас не пригласил и не приглашаю», «насчет родственности между нами и не может быть и речи». Голос генеральши (Алина Покровская) теряет стальную твердость, едва речь заходит о дочерях. Даже «присутствуя» где-то на заднем плане, Покровская и Дик делают действие упругим, электрическим.
Мышкин, наклонившись над цветами, повторяет: «Какая красота! Ах, кабы добра. Все бы спасли»
Из акта в акт, из действия в действие сквозь сумрак движется долговязая сутулая фигура князя Мышкина в потертом пальто и нелепом котелке. Это замечательная работа молодого артиста Артемия Серегина. Его герой все время между — неизбежно было, что окажется и между Рогожиным с Настасьей Филипповной. Добрая и уравновешенная Аглая в очочках (Карина Балашова) не для него. Она сама дитя и видит всё насквозь — срезает Мышкина: «У вас нежности нет: одна правда, стало быть, — несправедливо».
Почему он отказался от борьбы за Настасью Филипповну? Вместо ответа режиссер вводит пластическую сцену с притчей о двух матерях, тянущих ребенка в разные стороны: настоящая мать отпускает руки, чтобы не причинять боль малышу. Мышкин отпускает, потому что… сам наивное дитя. Вместо лекарства он и предлагает этому миру: очиститься и снова стать детьми.
На мгновение на сцене все герои будто превращаются в детей — и кажутся счастливыми. Режиссер увидел в «Идиоте» именно историю о внутреннем ребенке — чистом, невинном, забытом всеми, увлеченными погоней за мирскими благами и суетными целями. Сафонов объясняет:
«Если этот внутренний ребенок в нас заговорит и спросит что-то, мир перевернется. Потому что вдруг окажется — ему ответить нечего. Один лишь внутренний ребенок в нас способен вспомнить, что в мире существуют любовь и красота».
Другие новости
ГЕРГИЕВ ВОЗРОДИТ ДИРЕКЦИЮ ИМПЕРАТОРСКИХ ТЕАТРОВ
МАРЧЕЛЛИ ВЫПУСКАЕТ СВОЕГО «РЕВИЗОРА»
На сцене Александринского театра прошла премьера одноактного балета «Занавес»